Вадим Осипов

На «двойке» за клюквой

 

К часу дня кое-как доползли под дождем до середины морковного поля. Почва в этих местах была такой, что вместе с морковкой из земли выдирался громадный ком скользкой черной  глины, который приходилось разминать пальцами и буквально выдавливать несчастные корнеплоды на свет божий. Все промокли и устали. Где-то за горкой вкалывали основные цеха, а инженеры и лаборанты центральной заводской лаборатории оказались в ложбине, напротив чахлого березового леска, в котором у костра  маячили пенсионеры, отряженные кашеварить на фоне некоторого количества разбавленного спирта, и стояла пара легковых машин. Объявили обед.

В грязь не сядешь, стоя есть – и так ноги дрожат от морковных поклонов, народ разбрелся кто куда, а Димыч открыл заднюю дверь своей желтой «двойки» и уселся, свесив ноги, на заднем пороге багажника.

– Это самая лучшая машина на свете! – провозгласил он, облизывая ложку. – Лучшая машина восемьдесят пятого года! У меня крыша всегда с собой. А осенью, Осипов, мы с тобой на ней за клюквой поедем!

– Не ври! – сказал я, – какая, к черту, клюква на «Жигулях». Вон Игорь ходят по жэ-дэ из Устье-Яха, так они тащат с собой  колеса и оси, ладят дрезину и толкают ее… пока их тепловоз с рельсов не сгонит.

– В натуре наиг! Поедем к тетке моей, тете Зое в деревню.

– С ума сошел! Пайвы таскать, в болоте мокнуть…

– А я тебе говорю, поедем на «двойке»! По асфальту! Можешь и без пайвы обойтись. Что тебе, пары ведер не хватит?

Про клюкву не знаю, а морковки мне, похоже,  хватит на всю оставшуюся. И ведь поскоблишь пару штук, сжуешь в охотку, а потом она, проклятая, и в горло не лезет.

С собой домой везти – а шмон по дороге? А прятать ведро под сидение львовского заводского автобуса ? Стыдобища! Ну ее в баню!

– И в бане попаримся, слышь, Осипов? Пока по болоту будем шататься, тетя Зоя нам баньку истопит…

 

Тюменский тракт узкий. Если впереди нет грузовиков, гонишь машину в свое удовольствие. А попадешь за «Уралом» каким-нибудь, и ни обогнать, ни ехать толком.

– Димыч, давай я поведу!

– Спокойно, я не устал.

Километров через триста свернули налево – дорожка узкая, но вполне цивильная, асфальт.

– Тут впереди, дальше, Зырянка, – родина легендарного разведчика Николая Ивановича Кузнецова, – объявил Димыч.  – А нам направо. И все по асфальту. Смотри, здесь к каждому полю дорога подведена!

Асфальт наш кончился весьма оригинально. Уперся в край поля с желтыми пятнами соломы, и кончился, как будто его обрубили. А нас ждали неподалеку в просторном доме, выкрашенном коричневой краской. Тетя Зоя поохала, сколько положено, при встрече с непутевым племянником, который живет теперь не в своем далеком Оротукане, четыреста километров от Магадана по трассе, а в Свердловске – рукой подать, а выбрался раз в сто лет… ну да ладно, топайте, ребята на болото, да не заплутайте. А баньку  истопим…

Ну, опыта клюквы у меня прямо скажем, не было. Рассказы о болотах, которые форсировали абсолютно пьяные тела заводчан с  пятиведерными  пайвами на плечах,  меня как-то не вдохновляли.

Я поставил ведро в рюкзачок, второе взял в руку и поплелся следом за Димычем по краю деревни к зарослям осоки под карликовыми сосенками.

Димыч шел упругим скользящим шагом с невероятной скоростью, проглатывая неровности местности так, словно прогуливался по майской лужайке. Через полчаса я взмолился.

– А по лесу я еще быстрее хожу, – сообщил Димыч, пролетая над колдобинами, на которых я собирался сломать ноги.

Тут стала появляться клюква. Зелено-красные ягоды усыпали крутые бока болотных кочек, на которых мы и начали свой сыроватый промысел. Под ногами чавкало и сопело, шаг за шагом мы уходили все глубже в болото, пока не уперлись в классическую трясину, куда и не должна была ступать нога человека. Казалось, что ягод невероятно много, а ведра между тем наполняться не спешили, стало жарко.

Корявые миниатюрные сосны, усыпанная цветными шариками ягод трава, тихий шелест ветерка.

– Слышь, Димка! Это какой-то сюрреализм, который ждет своего гения!

– Самый большой сюр  – это у нас на Магадане, – отозвался Димыч. – Мы как-то заехали в старый лагерь. Там Георгий Жженов сидел. Думаешь, что самое страшное в тех

местах?

– Бараки, наверное? Где зеки жили?

– Какие там бараки! Все сгнило! Ты ягоды-то не выбирай, потом разберем, дома.

Самое страшное там – тишина! Мотор заглох, и  такая тишина – просто страшно!

Мертвая, в натуре наиг!

Димыч бросил собирать клюкву, сел на ведро и закурил. Руки его чуть заметно дрожали.

– Места красивейшие, сопки. А – страшно.Что мы о них знаем? О евражках и то больше знаем.

– Что за евражки?

– Зверьки такие, похожи на крысу. Весной мерзлота протает, они выбираются на взгорки, сидят, усы топорщят. Хвосты дли-и-нные…

С непривычки «инженера» упластались до изнеможения. Уж на что Димыч летал по болотам, так и он к дому подползал с полным рюкзаком, как бульдозер с перегретым двигателем. Обо мне и говорить нечего. Поэтому, когда нас автоматом наладили в баню, оставалось только подчиниться.

После баньки молча лежали на постелях в доме и глубоко дышали. Начали сгущаться сиреневые сумерки. В другой половине звенела посуда, глухо звучали разные голоса, из-под двери легла полоска света.

– Пора идти жрать! Тетя Зоя – человек деликатный, но там сейчас родичи собираются, нужно идти…

У печи был накрыт старый овальный стол. Действительно, появилась человек семь-восемь деревенских родственников Димыча, которым, конечно, было за радость неожиданное угощение. Сварили пельмешки, стали угощать-подкладывать, да выставили бутылку с мутноватым самогоном. Так сказать, классика жанра…

Постепенно разгорелась застольная беседа.

– Дороги у вас, тетя Зоя, прекрасные! Ни за что бы не поверил, что можно в деревне доехать по асфальту до края поля, – сказал я, цепляя вилкой горячие пельмени.

– А это все благодаря Кузнецову, разведчику! Знаешь такого?

Еще бы я не знал. И я поведал тете Зое и всем собравшимся, нашу семейную историю про моего деда, Георгия Николаевича, который учил будущего героя международному языку эсперанто, за что Кузнецов и пострадал, когда  на первомайской демонстрации  ухитрился вынести лозунг, написанный латинскими буквами на незнакомом языке. Ну, его и затаскали.

– Ты, небось, думаешь, что отец-то кузнецовский сам из Зырянки? – спросила тетя Зоя, вытирая углы губ концами платка. –  Расскажу тебе, как оно есть, как мы знаем. А ты, Вова, налей-ка ребятам.

И тетя Зоя повела неспешный свой рассказ.

– Из кулаков он, Иван-то был. Его где-то в тамбовской губернии, что ли, раскулачили. И сюда, в Зырянку, сослали. А раз исправный был хозяин, кулак, то сумел то ли деньги, то ли золотые монетки припрятать. И здесь быстро стал подниматься-то.

Дом построил, конюшню большую, стал урожай снимать. Ну, а коллективизация и сюда пришла.

Вызывает его к себе председатель и говорит: так и так, Иван, скоро до тебя доберутся. А в то время по Уралу еще гоняли пленных немцев, еще с первой мировой.

И пригнали их в Зырянку, человек десять. В качестве рабсилы.

Вот председатель-то и говорит Ивану, мол, определим к тебе немцев на постой. Жить у тебя в конюшне будут, работать, а ты их корми, значит.

И поселили. Сидят немцы на дворе после работы, кто на гармошке губной пиликает, кто песенку напевает. А маленький Никоша  все с ними.И впитывает чужой язык, как губка, дитя ведь малое.

– А я, тетя Зоя, все поражался: откуда он так язык хорошо знал, что его немцы за своего принимали.

– Немцы-то были ему заместо няньки, а сами из Саксонии. Вот к нему и прилип саксонский выговор.

– Точно, его еще потом гауляйтер Украины Кох за своего земляка принял!

– Ну вот, он язык-то с детства и впитал.

В доме стало жарковато и дымновато. Нород разомлел от самогонки с пельменями,

Говорили о своем, а тетя Зоя продолжала для нас с Димычем.

– Когда уж он героем стал, в Зырянке музей открыли, а народ туда не ездил – дорога-то была страшненькая. Ну а директор совхоза там был мужик хитрый, он поехал в Тюмень, в обком партии, и говорит, как же так, на родину легендарного разведчика – и не проехать! А ко мне делегации разные едут!

 И попал, что называется, в струю. Выделили ему мехколонну от геологов, и они ему с тракта дорогу асфальтовую проложили. А потом что? Нужно технику сворачивать и наработанный уже участок закрывать…Директор и предложил геологам: зачем вам уезжать? Давайте, стройте дороги дальше, а у меня птицефабрика, фермы – я с вами рассчитываться натурой буду, людей кормить.

И стали они дороги строить, геологи-то. А куда тут их подводить? Стали подводить сначала к деревням, а потом – к кромке полей. И у нас к каждому полю в любую распутицу можно подъехать по асфальту…

– Что же получается? – сказал я. – Мы и о Кузнецове ни черта не знаем. А в книжках про это ничего не написано.

– Кто же про кулаков при советской власти писать станет? – резонно возразил Димыч. – Это как про наши лагеря. Были, и нету, в натуре наиг.

– За дорогами-то раньше специально мужик один был приставлен следить. Ездил целыми днями на телеге с асфальтом да трамбовкой. Где трещинку-ямку новую заметит, тут же заделает.

 – То-то дорога отличная! И сейчас ездит?

– А сократили его: сейчас все рушится, дороги разбивают… никому ничего не надо!

Загрустили. Покачиваясь от выпитой самогонки, вышли на двор… темнота. Где-то в этой темноте лежали прямые и ровные асфальтовые дороги, проложенные хитрой сметкой директора совхоза, да славой легендарного разведчика, сына раскулаченного хозяина…

И не понятно было – где везут настоящий груз, а где – так, клюкву.