Вадим Осипов

Дао поэзии

Однажды английский музыкант Вильям Гершель (1738-1822) задался целью узнать, как именно устроена окружающая нас Вселенная. Будучи астрономом-любителем, он собственными руками изготовил крупнейший в то время зеркальный телескоп с диаметром зеркала около 46 см. А поскольку от увиденных в телескоп звезд глаза, что называется, просто разбегались, он придумал метод так называемых «звездных черпков»

(star gauges).

Гершель не мог подсчитать звезды на всем небе, это было выше человеческих сил. Поэтому он в разных направлениях наметил на небосводе такие небольшие площадки, в которых можно было попробовать разобраться. Гершель действительно разобрался и по распределению звезд на небе открыл строение нашей Галактики, Млечного Пути, понял, что мы живем внутри гигантского звездного диска.

Собственно говоря, за это его и помнят уже осваивающие космос потомки, а не за музыкальные экзерсисы.

Но вот ведь какая штука: по современным космогоническим представлениям, главную роль во Вселенной играют вовсе не те звезды и «звездные кучи», которые наблюдал Гершель, а непознанная пока «темная материя», которая проявляет себя только гравитацией, могучим притяжением и ни в какие телескопы не видна.

Я сделал немало «черпков» в познании мира. Вот простой перечень моих площадок, которые я рассматривал с упорством и даже некоторым фанатизмом (правда, недолгим): экспериментальная химия, физика, кибернетика, ракетный моделизм, рисование. Собирание марок, фотография (ну, это на всю жизнь), киносъемка, палеонтология, пулевая стрельба, технический перевод (вторая профессия).

Ну и много-много времени провел на ночном балконе с маленьким телескопом (привет, Гершель!)

Плоскость моей галактики, в итоге, тяготела к визуальному восприятию мира. Я и специальность при поступлении в институт выбирал между астрономией (оказалось, сплошная математика) и физикой металлов в пользу реального наблюдения за структурой в разные там микроскопы…

Но вот наступил в жизни трудный момент, когда пришлось разбираться в себе по-настоящему, и психолог, выслушав сбивчивые объяснения о смысле моей жизни, сказал:

«Да ты всю жизнь живешь против судьбы. Ты гуманитарий, а занимаешься железом. Что ты еще умеешь делать?»

Я подумал, и сказал: «Стихи иногда пишу». И прочитал:

 

Осенняя природа простодушна,

Ей кажется, что все мы ей послушны

И каждым шагом, словно по заклятью,

Ее благословляем платье...

 

«Вот! – закричал мой собеседник. – Вот этим тебе и надо заниматься, иначе или сопьешься, или повесишься!»

Так властно заявила о себе темная материя поэзии, которая проявилась, наконец, могучей силой тяготения в момент вселенской катастрофы.

Я сделал такое длинное вступление для того, чтобы стало ясно, что поэзия пришла в мою жизнь сама, непонятно откуда и остается теперь только попытаться разобраться в том, что представляет собой Дао Поэзии. Тот Путь, который захватывает целиком и очень неохотно разрешает делить себя с какой-нибудь очаровательной спутницей, например, с Фотографией.

Что нужно для того, чтобы человек сочинял стихи?

Во-первых, он должен знать какой-нибудь язык. Маугли не в счет, ибо язык не просто всасывается с молоком матери, но и познается и шлифуется в отношениях между людьми, прямых или опосредованных, например, через книги.

Я пишу эти строки, а вы читаете их по-русски. Договоримся, что дальше речь пойдет именно о русской поэзии. ( Проблема поэтического перевода – страшная вещь; поэзия вообще не переводится на другие языки. Пишутся другие стихи, на другом языке и выдаются за перевод. Поэтому и возможен «перевод по подстрочнику».)

Этот самый человек в принципе может быть безграмотным и творить в русле какой-нибудь устной традиции. Правда, при этом он должен все время работать еще и чтецом-декламатором. Иначе его творения останутся при нем, что печально. Поэтому договоримся также, что проблема ликвидации безграмотности уже решена.

Тогда потенциальных русскоязычных поэтов в мире сотни миллионов.

Во-вторых, учитывая традиции русского стихосложения, у него должно быть чувство ритма. Русская поэзия, выполняя свою медитативную функцию, воздействует прежде всего на подсознание ритмическим чередованием сильных (ударных) и слабых (безударных) гласных звуков, а также специально подобранными согласными звуками, создающими сложную звуковую картину. Поэтому я бы говорил даже не о чувстве ритма, а о некоем внутреннем музыкальном слухе.

Если слух или чувство ритма есть, оно проявляется спонтанно. Если оно слабовато, его можно подменить или развивать использованием свода определенных правил и просчитывать слоги по пальцам. Достаточно запомнить нехитрые схемы чередования ударений, которые есть в любом учебнике.

Нужен вам ямб? То есть ударные слоги у нас будут четные. Пожалуйста.

«Мой дЯдя сАмых чЕстных прАвил…»

Нужен хорей, то есть ударные – нечетные? Нет проблем.

«БУря мглОю нЕбо крОет…»

От идеальных ритмических схем реальный язык отличается массой отклонений, соответственно существуют приемы преодоления ритмических трудностей в ходе сочинения, вроде предварительной скандовки, то есть искусственного выделения при проговаривании вслух сильных долей, даже там, где в многосложных словах их вроде бы и нет.

Повторяем, дети, хором, по слогам! И проверяем, что получается четко-ритмично. Важно, чтобы ритмический рисунок сохранялся в целом, а по уловленному ритму слушатель-читатель сам будет достраивать метр, то есть идеальный ритм.

А повторяющийся ритм более крупных кусков текста мы будем закреплять рифмой, то есть созвучными окончаниями этих кусков, так называемых стихов. Да еще вкладывать в зарифмованное слово основной смысл стиха, чтоб врезалось.

Сейчас теоретики поэзии побьют меня палками за то, что я все так упрощаю. Но как практик, я вас уверяю, что, в общем, все так примерно и обстоит.

И более-менее грамотного человека стихосложению, то есть составлению текстов с вышеуказанными признаками можно научить достаточно быстро. Да еще снабдить его принятым в обществе набором поэтических штампов, каждый из которых употреблялся минимум 547 875 325 раз. Или уже 326.

Твои глаза горят, как звезды,

А снег вокруг, как серебро!

В общем, армия потенциальных стихоплетов при таком подходе уменьшается, но ненамного. Поэтому «стихи» в России сочиняют чуть ли не все. И когда проходят массовые народные чтения, скажем, на Поэтических марафонах (есть такая форма публичного чтения своих текстов всеми желающими), то счетчик поэтов зашкаливает, и всегда есть обиженные, которым не хватило времени. И на любом банкете по случаю встают один за другим те, кто «с днем-рожденья-поздравляет-счастья-радости-желает».

Что-то тут не то, скажете вы.

Дао поэзии оказывается степью безграничной, летным полем аэродрома, а вовсе не узкой тропой по-над пропастью, ведущей к Манящим и Сверкающим…

А мы-то знаем, что настоящих поэтов раз-два и обчелся, имена их выбиты на камнях времен, а отдельные строки становятся бессмертными и входят в живую ткань языка, как золотые ниточки в дерюгу. «Мороз и солнце, день чудесный…»

В общем, на Пути есть невидимый шлагбаум, которым хмурый небожитель отсекает толпу графоманов, и пропускает вперед единицы… бац! – и сразу начинают они набивать синяки и шишки, мучает их бессонница, клочья черновиков вьются вокруг стаей докучливой мошкары, да еще сзади, из-за шлагбаума, кричат: « Тоже, гении нашлись!

Чушь какую-то пишут! У нас не хуже! Пропустите в вечность!».

Темная, однако, материя!

Материя как раз светлая, и озаряет ее чудо под названием поэтический образ.

Определений и классификаций этого понятия создано множество, и я, снова все упрощая, скажу только, что создаваемые поэтом образы отражают переносный, не буквальный и очень глубокий смысл связей между явлениями во Вселенной, а заодно между нею и поэтом, отражают внутренний мир самого сочинителя и одновременно служат и средством, и результатом поэтического познания.

 

Зрачок ладони, мокрый свет

Далёких облаков.

На чёрном фоне – липкий след

Звенящих мотыльков.

 

Какой же ливень? Это – сон…

Летающих в ночи

Заворожил высокий тон

Звучания свечи.

 

Наверно, кто-то колдовал

На странном языке,

И крылья падали внавал,

Сливаясь вдалеке.

 

И тело вздрагивало так,

Как будто бы над ним

Всю ночь трудился полумрак,

В любви неутомим.

 

О чем это вообще? Видимо, о дожде. Хотя здесь сплетены и перепутаны сигналы от всех человеческих органов чувств. А разве мы не «смотрим», есть ли дождик, выставляя ладонь в темноту за форточкой? Причем, в отличие от натурального света, «свет» дождевых капель не исчезает, касаясь оконных стекол, земли и предметов. Капли, словно живые, ползут по стеклу и, как сброшенные насекомыми крылья, покрывают все вокруг (реально есть такое явление в природе).

Оправданием всем этим странностям, и остро-колющему «звучанию» пламени (а оно, как известно, притягивает мотыльков), и эротическому вздрагиванию тела то ли автора, то ли самой Вселенной под ночным ливнем, служит намек на то, что это происходит во сне. А там все может быть. В том числе и колдовство.

И так далее. Написано было мною легко и, так сказать, вдохновенно. А анализ может увести вглубь неизвестно куда и выявить такие тайники души и тайны миров, что самому страшновато…

По моему убеждению, особый взгляд на мир, выражающийся в способности генерировать поэтические образы, и служит пропуском за пресловутый шлагбаум.

Собственно, вся моя статья – всего лишь попытка создать в прозе некий поэтический образ поэзии, как самый правильный ответ на вопрос о ее сущности…

Сейчас скажут: «Ну, все! Осипов возомнил себя избранным, сам себе выписал пропуск в гении!»

В том-то и дело, что на этом пропуске стоит огромная Печать Сомнения.

И каждый шаг вперед мучителен, потому что многократно возрастает внутренняя ответственность за каждое слово. Никогда не знаешь, правильно ли ты делаешь этот саамы шаг, и не развернуло ли тебя назад самомнением, ленью или инерцией чувства?

Идущему бывает тяжело и страшно, и в этом залог истинности его движения. Бодрячки-графоманы никуда не идут, они лишь с легкостью необыкновенной топчутся на месте, забивая всю проезжую часть.

Но Путь прекрасен, когда чувствуешь, что сливаются воедино и тот самый музыкальный ритм стиха, и образный строй, и возникает ощущение совершаемого открытия, драйва, вдохновения, нарастает таинственное возбуждение творца, все меркнет перед самим процессом рождения стихотворения.

А после, опустошенный, смотришь на него, словно со стороны, и ловишь отголоски внутреннего страха: а повторится ли это еще когда-нибудь?

На этом бы и закончить.

Но практикам наверняка интересны не сами эти восторженные излияния, а нужен рецепт: как получить пропуск? Как вызвать прилив вдохновения? Наконец, как самому-то научиться отличать в собственных черновиках настоящее от чепухи, не дожидаясь, пока неспешное Время вынесет вердикт?

Отвечу честно: «Не знаю!»

Не могу здесь не процитировать замечательного литератора Виктора Сергеевича Рутминского, автора серии лекций-очерков о знаменитых поэтах.

«Андрей Белый в свое время написал целый трактат о том, как сделаны стихи Пушкина и прочел его М.А Волошину в его коктебельском доме. Максимилиан Александрович послушал-послушал и сказал: «Если ты так все хорошо знаешь, сел бы, да и написал «Для берегов отчизны дальной»!

Кто следующий?